Их первый поцелуй пах ладаном и увядшими цветами.

Спустя восемь дней он отправился к ней домой, узнав адрес из траурного объявления. Вечерело. Эдит Лаважоль проверяла тетради за кухонным столом. В ту пору ей было чуть больше сорока. Ее нельзя было назвать толстой, хотя она и была весьма плотной яркой брюнеткой со светлыми глазами, которые покоряли своей доброжелательностью. Открыв ему дверь, учительница удивилась и смутилась.

— Эдуар, ты ли это? А я как раз думала о тебе! Парень так и не понял, что с ним приключилось в ту минуту. Он мягко втолкнул женщину в коридор, захлопнув ногой дверь, и обнял ее, мечтая лишь об одном: чтобы это мгновение никогда не кончалось.

— Ты привез мне «Юманите»? — спросила Рашель.

— Твоя газета у меня в тачке, сейчас принесу ее. Отец Рашели активно работал в профсоюзах еще до Первой мировой войны, а она сама была воинствующей коммунисткой. Даже потеряв здоровье, сидя в своем старом кресле, она не уставала обращать внука в свою веру и очень горевала, что все ее уговоры Эдуар пропускал мимо ушей. Правда, однажды, когда старуха почувствовала себя совсем плохо, он смирился и пообещал ей вступить в партию. С тех пор она всякий раз укоряла его.

— Конечно, ты так и не получил партбилет? — рискнула она спросить, питая смутную надежду на приятную неожиданность.

— Нет, — вынужден был сознаться Эдуар. — Послушай-ка, ба, открой глаза: твоя партия в полном дерьме! Коммунизм больше не существует!

Она лишь мягко улыбнулась ему, как человек, приобщенный к высшей тайне, не то что другие, не видящие дальше собственного носа.